Форум » Книги » Эдуард Багрицкий » Ответить

Эдуард Багрицкий

Chandra: Случайно с Алекс разговорились и вдруг нахлынул на меня Багрицкий, любимый поэт моей молодости, да и вообще любимый поэт. Настоящая романтика, с каким-то бесшабашием, порывами молодости, бесстрашием.Читала наизусть взахлёб, от стихотворения "Последняя ночь" меня просто бросало в дрожь.

Ответов - 5

Chandra: Последняя ночь Фазан взорвался, как фейерверк. Дробь вырвала хвою. Он Пернатой кометой рванулся вниз, В сумятицу вешних трав. Эрцгерцог вернулся к себе домой. Разделся. Выпил вина. И шелковый сеттер у ног его Расположился, как сфинкс. Револьвер, которым он был убит (Системы не вспомнить мне), В охотничьей лавке еще лежал Меж спиннингом и ножом. Грядущий убийца дремал пока, Голову положив На юношески твердый кулак В коричневых волосках. В Одессе каштаны оделись в дым И море по вечерам, Хрипя, поворачивалось на оси, Подобное колесу. Мое окно выходило в сад, И в сумерки, сквозь листву, Синели газовые рожки Над вывесками пивных. И вот на этот шипучий свет, Гремя миллионом крыл, Летели скворцы, расшибаясь вдрызг О стекла и провода. Весна их гнала из-за черных скал Бичами морских ветров. Я вышел... За мной затворилась дверь... И ночь, окружив меня Движеньем крыльев, цветов и звезд, Возникла на всех углах. Еврейские домики я прошел. Я слышал свирепый храп Биндюжников, спавших на биндюгах. И в окнах была видна Суббота в пурпуровом парике, Идущая со свечой. Еврейские домики я прошел. Я вышел к сиянью рельс. На трамвайной станции млел фонарь, Окруженный большой весной. Мне было только семнадцать лет, Поэтому эта ночь Клубилась во мне и дышала мной, Шагала плечом к плечу. Я был ее зеркалом, двойником, Второю вселенной был. Планеты пронизывали меня Насквозь, как стакан воды, И мне казалось, что легкий свет Сочится из пор, как пот. Трамвайную станцию я прошел, За ней невесом, как дым, Асфальтовый путь улетал, клубясь, На запад - к морским волнам. И вдруг я услышал протяжный звук: Над миром плыла труба, Изнывая от страсти. И я сказал: - Вот первые журавли. Над пылью, над молодостью моей Раскатывалась труба, И звезды шарахались, трепеща, От взмаха широких крыл. Еще один крутой поворот- И море пошло ко мне, Неся на себе обломки планет И тени пролетных птиц. Была такая голубизна, Такая прозрачность шла, Что повториться в мире опять Не может такая ночь. Она поселилась в каждом кремне Гнездом голубых лучей; Она превратила сухой бурьян В студеные хрустали; Она постаралась вложить себя В травинку, в песок, во все- От самой отдаленной звезды До бутылки на берегу. За неводом, у зеленых свай, Где днем рыбаки сидят, Я человека увидел вдруг- Недвижного, как валун. Он молод был, этот человек, Он юношей был еще,- В гимназической шапке с большим гербом, В тужурке, сшитой на рост. Я пригляделся, Мне странен был Этот человек: Старчески согнутая спина И молодое лицо. Лоб, придавивший собой глаза, Был не по-детски груб, И подбородок торчал вперед, Сработанный из кремня. Вот тут я понял, что это он И есть душа тишины, Что тяжестью погасших звезд Согнуты плечи его, Что, сам не сознавая того, Он совместил в себе Крик журавлей и цветенье трав В последнюю ночь весны. Вот тут я понял: Погибнет ночь И вместе с ней отпадет Обломок мира, в котором он Родился, ходил, дышал. И только пузырик взовьется вверх, Взовьется и пропадет. И снова звезда. И вода рябит. И парус уходит в сон. Меж тем подымается рассвет. И вот, грохоча ведром, Прошел рыболов и, сев на скалу, Поплавками истыкал гладь. Меж тем подымается рассвет. И вот на кривой сосне Воздел свою флейту черный дрозд, Встречая цветенье дня. А нам что делать? Мы побрели На станцию, мимо дач.. Уже дребезжал трамвайный звонок За поворотом рельс, И бледной немочью млел фонарь, Не погашенный поутру. Итак, все кончено! Два пути! Два пыльных маршрута в даль! Два разных трамвая в два конца Должны нас теперь умчать! Но низенький юноша с грубым лбом К солнцу поднял глаза И вымолвил: - В грозную эту ночь Вы были вдвоем со мной. Миру не выдумать никогда Больше таких ночей... Это последняя... Вот и все! Прощайте!- И он ушел. Тогда, растворив в зеркалах рассвет, Весь в молниях и звонках, Пылая лаковой желтизной, Ко мне подлетел трамвай. Револьвер вынут из кобуры, Школяр обойму вложил. Из-за угла, где навес кафе, Эрцгерцог едет домой. Печальные дети, что знали мы, Когда у больших столов Врачи, постучав по впалой груди, "Годен",- кричали нам... Печальные дети, что знали мы, Когда, прошагав весь день, В портянках, потных до черноты, Мы падали на матрац. Дремота и та избегала нас. Уже ни свет ни заря Врывалась казарменная труба В отроческий покой. Недосыпая, недолюбя, Молодость наша шла. Я спутника своего искал: Быть может, он скажет мне, О чем мечтать и в кого стрелять, Что думать и говорить? И вот неожиданно у ларька Я повстречал его. Он выпрямился... Военный френч, Как панцирь, сидел на нем, Плечи, которые тяжесть звезд Упрямо сгибала вниз, Чиновничий украшал погон; И лоб, на который пал Недавно предсмертный огонь планет, Чистейший и грубый лоб, Истыкан был тысячами угрей И жилами рассечен. О, где же твой блеск, последняя ночь, И свист твоего дрозда! Лужайка - да посредине сапог У пушечной колеи. Консервная банка раздроблена Прикладом. Зеленый суп Сочится из дырки. Бродячий пес Облизывает траву. Деревни скончались. Потоптан хлеб. И вечером - прямо в пыль- Планеты стекают в крови густой Да смутно трубит горнист. Дымятся костры у больших дорог, Солдаты колотят вшей. Над Францией дым. Над Пруссией вихрь. И над Россией туман. Мы плакали над телами друзей; Любовь погребали мы; Погибших товарищей имена Доселе не сходят с губ. Их честную память хранят холмы В обветренных будяках, Крестьянские лошади мнут полынь, Проросшую из сердец, Да изредка выгребает плуг Пуговицу с орлом... Но мы - мы живы наверняка! Осыпался, отболев, Скарлатинозною шелухой Мир, окружавший нас. И вечер наш трудолюбив и тих. И слово, с которым мы Боролись всю жизнь, - оно теперь Подвластно нашей руке. Мы навык воинов приобрели, Терпенье и меткость глаз, Уменье хитрить, уменье молчать, Уменье смотреть в глаза. Но если, строчки не дописав, Бессильно падет рука, И взгляд остановится, и губа Отвалится к бороде, И наши товарищи, поплевав На руки, стащат нас В клуб, чтоб мы прокисали там Средь лампочек и цветов, Пусть юноша (вузовец, иль поэт, Иль слесарь - мне все равно) Придет и встанет на караул, Не вытирая слезы.

Chandra: Багрицкий, кстати, оставил после себя много рисунков. Синявский писал о них статью для издания стихов и графики, но его, как известно, посадили в тюрьму и том не вышел. потом ещё кто-то исследовал, уже не помню. Но кажется рисунки в основном к "Думе про Опанаса" Сказала бы про них, что они вполне в духе 20-хх годов. сразу вспомнились матросики Богородского. есть во всём этом революционный напор или пафос что ли. Одесса. 1918 год Котовский из серии 1933 г Махно из серии 1933 г. Коган из серии 1933 г В общем он был не лишён художественного таланта, как видите. И в поэзии он очень тяготел к живописным образам. очень часто его напор и масштабность, и преувеличения напоминают фламандскую школу

Chandra: ВЕСНА В аллеях столбов, По дорогам перронов - Лягушечья прозелень Дачных вагонов; Уже окунувшийся В масло по локоть Рычаг начинает Акать и окать... И дым оседает На вохре откоса, И рельсы бросаются Под колеса... Приклеены к стеклам Влюбленные пары,- Звенит палисандр Дачной гитары: "Ах! Вам не хотится ль Под ручку пройтиться?.."- "Мой милый! Конечно, Хотится! Хотится!.." А там, над травой, Над речными узлами Весна развернула Зеленое знамя,- И вот из коряг, Из камней, из расселин Пошла в наступленье Свирепая зелень... На голом прутье, Над водой невеселой Гортань продувают Ветвей новоселы... Первым дроздом Закликают леса, Первою щукой Стреляют плеса; И звезды Над первобытною тишью Распороты первой Летучей мышью... Мне любы традиции Жадной игры: Гнездовья, берлоги, Метанье икры... Но я - человек, Я - не зверь и не птица, Мне тоже хотится Под ручку пройтиться; С площадки нырнуть, Раздирая пальто, В набитое звездами Решето... Чтоб, волком трубя У бараньего трупа, Далекую течку Ноздрями ощупать; Иль в черной бочаге, Где корни вокруг, Обрызгать молоками Щучью икру; Гоняться за рыбой, Кружиться над птицей, Сигать кожаном И бродить за волчицей; Нырять, подползать И бросаться в угон,- Чтоб на сто процентов Исполнить закон; Чтоб видеть воочью: Во славу природы Раскиданы звери, Распахнуты воды, И поезд, крутящийся В мокрой траве,- Чудовищный вьюн С фонарем в голове!.. И поезд от похоти Воет и злится: - Хотится! Хотится! Хотится! Хотится!

Rina: Ляля, это тоже Эдуард Багрицкий!

Chandra: Да, я знаю:))



полная версия страницы